М. В. Михайлова

 

Принцип Антигоны

 

Мне бы хотелось попытаться ответить на тот вопрос, который сегодня так или иначе все задавали: очевидно, что мы нуждаемся в исцелении памяти, в прощении и примирении, но при этом не вполне понятно, как этого на персональном уровне достичь. Я буду говорить именно о персональном уровне, потому что, по моему глубокому убеждению, все истинные и стоящие события происходят именно и только на персональном уровне. Если что-то — скажем, освобождение или примирение — не случилось на уровне личности, то этого не произойдёт ни на каком другом уровне, все социальные, дипломатические, институциональные шаги окажутся неэффективными. Чтобы подступиться к вопросу о том, как возможно для нас помнить, прощать и восстанавливать мир, я хочу обратиться к одному общеизвестному тексту. Как мне кажется, классические тексты человечества как раз и представляют собой фундамент, на котором мы все едины, и наше единство на базовом культурном уровне позволяет нам пережить все наши разделения (к этому я еще вернусь). Этот текст — трагедия Софокла «Антигона», и сегодня Андрей Борисович Зубов уже говорил о том, что когда мы приближаемся к теме прощения и примирения, мы неизбежно вступаем в сферу античной трагедии.

Каким образом тема примирения решена в «Антигоне» Софокла? Вы помните, что там есть ситуация, которая в политическом плане совершенно однозначна, хотя она перестает быть столь простой, как только мы узнаем историю семьи и рода, и это всегда так: любое событие, рассмотренное во времени, приобретает объем, который лишает нас возможности выносить категорические суждения. Итак, есть город, к которому подходят враги, и этих врагов ведёт один из двух братьев, тогда как второй защищает стены родного города. Братья вступают в схватку и погибают, после чего царь города Фивы Креонт даёт повеление одного из них, Этеокла, похоронить с честью, поскольку он был защитником родины, а второго, Полиника, бросить в поле на съедение хищным зверям и птицам, потому что он предатель и негодяй, он привёл врагов. Эта ситуация, которая совершенно однозначна в плане гражданском и политическом: есть враг, который разрушает наше родное государство, и есть друг, который его защищает, оказывается вовсе не очевидной для сестры этих двух братьев, Антигоны. Вопреки запрету Креонта она пытается совершить погребение, хотя бы символическое, своего несчастного отверженного брата. Когда Антигону ловят на месте преступления, обличают и она предстаёт перед судом, то между нею и Креонтом происходит очень важный разговор, который я подробно пересказывать не буду, потому что все его знают, а кто не помнит, тот с большим удовольствием перечитает. Вкратце смысл этого разговора таков. Креонт говорит: «Я издал закон. Кто ты такая, чтобы не починяться закону?», на что Антигона отвечает, что есть законы, которые чтут даже боги, и если закон государственный нарушает вот этот божественный закон, то этот государственный подлежит нарушению. Антигона утверждает свое право не соблюдать закон государства, если он противоречит закону богов. В конечном счёте божественный закон, к которому апеллирует Антигона, — это закон милосердия. По существу Антигона говорит о том, что враг является врагом до тех пор, пока он жив и сражается с оружием в руках, но когда он мёртв — это брат, который наравне с другими заслуживает милости, например, достойного погребения, и поэтому она делает то, что она сделала.

Принцип Антигоны, как мне кажется, состоит в абсолютном следовании закону любви. Любые разделения могут быть преодолены, когда мы поднимаемся на тот уровень отношений, который превосходит уровень государственной, социальной, эмоциональной — любой ситуативной правды. В конкретной жизненной ситуации вначале для нас действительно есть свои и чужие, но как только мы вспоминаем, что все мы друг другу люди, сразу начинают действовать какие-то совершенно другие законы. Впрочем, прошу вас обратить внимание вот на что: для того, чтобы начал действовать принцип Антигоны, сначала должен быть исполнен закон Эдипа — воля к истине, которую в трагедии Софокла с определенными оговорками и ограничениями, но все-таки несет Креонт: правда и неправда, предательство и благородство должны быть названы своими именами.

Должна с горечью признать, что в нашей стране ничего своими именами не названо, и поэтому другой знаковый текст, который тоже нельзя не вспомнить сегодня, это фильм Тенгиза Абуладзе «Покаяние», где главная героиня, которую играет Софико Чиаурели, совершает поступок Антигоны, но в иной форме. Антигона положила свою жизнь на то, чтобы предать погребению своего брата, чтобы его достойно похоронить. Незабываемая героиня фильма Абуладзе ни перед чем не останавливается, чтобы вырыть труп большого партийного деятеля Варлама, который был главным чекистом в их грузинском городе и погубил, среди множества других людей, и её родителей. Действительно, до тех пор, пока мы не совершим эти два простых действия, пока все вещи не будут названы своими именами и не будет достойного погребения жертв, мы не можем делать вид, что у нас все хорошо, нам приходится снова выкапывать этот труп, что становится особенно трудно в России, потому что формально какие-то действия предприняты. Поэтому, когда мы сейчас начинаем говорить о необходимости исцеления национальной памяти, нам отвечают: «Спасибо, не надо, мы уже слышали об этом, и это уже больше никому не интересно».

Мы находимся в трудной ситуации. Сегодня наши польские братья с горьким удивлением говорили о том, что убийцы, те, по чьей вине многие и многие люди не только не нашли достойного упокоения, но просто сброшены в ямы, с почетом похоронены у кремлёвской стены. Дело обстоит еще хуже: в центре огромной страны, в центре того замечательного города, где мы находимся, лежит труп Владимира Ильича Ленина, и до тех пор, пока это непогребённое тело является символическим центром страны, никаких устойчивых перемен к лучшему здесь не будет. Всё, что мы делаем, будет проваливаться, потому что здесь действует не христианская, но очень сильная логика. Вовсе не метафора, что Ленин и теперь живее всех живых — если задуматься над этими словами, страшно станет оттого, насколько же мы мертвы, если живее нас непрестанно разлагающийся и непрестанно реставрируемый труп. Пока это бедное тело не будет предано земле и пока не будет достойного погребения всех тех людей, которые именем этого человека, волей этого человека были погублены, к сожалению, наши разговоры останутся голосом вопиющего в пустыне.

Тем не менее, мне хотелось бы ответить господину Анджею Граевскому. Правда, что в России процессы декоммунизации, исцеления памяти, признания исторической правды не происходят. Как русский человек, я не могу этого не признать. С другой стороны, нам всё равно нужно что-то делать, и я рискну сказать такую простую вещь: всё-таки я бы никогда не поставила знак равенства между собой лично, просто как человеком, который сейчас перед вами говорит, и действиями моего правительства. Я, здесь говорящая, не могу нести всю полноту ответственности за то, что делает определённая группа людей — и точно так же эта группа людей никогда не учитывает моего мнения, совершая те действия, которые она совершает. Здесь, как мне кажется, мы можем перейти к другому очень важному моменту, и мне бы хотелось напомнить вам две сцены из Евангелия. Первая — прощение Петра. Мы помним, что Пётр трижды предал Христа во дворе первосвященника Каиафы, три раза, когда его спросили: «Знаешь ли ты этого человека?», он сказал: «Нет». Потом, когда встречается воскресший Господь с учениками на берегу Галилейского моря, трижды Иисус задаёт Петру один и тот же вопрос: «Любишь ли ты Меня, Пётр?». Пётр только на третий раз понимает, почему Господь трижды спрашивает одно и то же, и он говорит: «Господи, Ты всё знаешь. Ты знаешь, что я люблю Тебя». По существу он отвечает: «Ты знаешь обо мне всё, Ты знаешь, что я предал Тебя троекратно, но Ты знаешь и то, что я люблю тебя». Это очень важно: оказывается, что полное воспоминание о прошлом не препятствует будущему, и именно тогда, когда Пётр признаёт себя трижды предавшим, для него открывается другая дорога, и Господь ему говорит, что он, Петр, будет пасти агнцев Его.

Другая евангельская история, которая тоже очень важна, как мне кажется, именно в контексте памяти и примирения, будет в наших русских православных церквах прочитана в ближайшее воскресенье. Это начало Евангелия от Иоанна, рассказ про Нафанаила. Нафанаил сомневается, когда его друзья и братья говорят ему о том, что они нашли Мессию, и это Иисус из Назарета. Он возражает: «Из Назарета может ли быть что-нибудь хорошее?». Сразу после этого он встречается с Иисусом. Понятно, что Господь, поскольку Он Богочеловек и ничто не сокрыто от Него, знает, что только что Нафанаил сказал: «Да ладно, что хорошего можно ждать от этого человека из Назарета?» Зная это, Господь говорит: «Вот израильтянин, в котором нет лукавства». И Нафанаил удивлен: «Откуда ты меня знаешь?». Иисус ему отвечает: «Я видел тебя под смоковницей». Вот это нам бесконечно важно, бесконечно нужно — научиться видеть друг друга «под смоковницей». Есть много трактовок этого евангельского эпизода, и мне больше всего нравится та, что Нафанаил молился под смоковницей, и молился он Тому, Кто ему теперь говорит: «Я видел тебя под деревом». Господь видит Нафанаила не в тот момент, когда он сомневается в Нём и отвергает Его, а в тот, когда Нафанаил обращается к Нему. Если бы мы умели видеть друг друга в лучших своих проявлениях! Увы, я понимаю, что правительство, которое держит труп Ленина посреди Москвы, — это правительство моей страны, и я никуда от этого не денусь, но, с другой стороны, я понимаю и то, что Россия — это не только тело Ленина на Красной площади, но и много разного другого, теплого, умного, благородного и прекрасного. Если мы действительно хотим прийти к личному примирения, нам надо научиться видеть друг друга под смоковницей, помнить друг о друге то лучшее, что действительно существует.

Закончу свою сбивчивую речь краткой историей о том, как я лично внесла вклад в дело русско-польского примирения. Это было в чудесном городе Вифлееме, где очень много людей собирается для того, чтобы поклониться месту Рождества Христова. Эти люди выстраиваются в большую очередь, а там, где стоит очередь, у людей всегда обостряется чувство справедливости, всегда начинаются напряжённые выяснения, кто где стоял или не стоял и вообще правильно ли эта очередь течёт. Поскольку со мной была большая группа паломников, то мы договорились с гидом, что половина группы, двадцать человек, будет стоять в очереди, вторая половина в это время посмотрит базилику, а затем мы поменяемся, а уж потом все воссоединимся и будем терпеливо ждать. Пока мы производили эти сложные маневры, за нами встали польские братья-католики, которые тоже пришли помолиться на месте Рождества. Очередь большая, движется медленно, и тут приходят двадцать человек и встраиваются в нее. Братья-католики говорят (конечно, они говорят негромко и между собой, но всё-таки по-русски, чтобы мы понимали), что да, всегда с этими русскими именно так, ну что с ними сделаешь: вот их было столько-то, а потом стало в два раза больше, и ведь еще придут — ну действительно, дикие, дикие люди. Я стала что-то вежливо объяснять по поводу того, что мы группа, и мы вместе… Братья-поляки мне говорят, что вот так всегда, всегда русские найдут, что сказать. Мало-помалу страсти накаляются, и вдруг моя любимая подруга Галка, музыкант, оборачивается и говорит этим разгневанным польским мужчинам: «Знаете, а мой любимый композитор — это Шопен». Тут я понимаю, как надо действовать, и говорю: «Да! А когда меня учили в детстве играть на пианино, то я играла полонез Огинского, и эту музыку, печальную и прекрасную, нежно любила». Они нам говорят: «Да! А ещё у вас есть замечательный композитор Чайковский, так мы его тоже очень любим». Тут мы начинаем вспоминать о том, как Пушкин с Мицкевичем дружили, как последний польский король Станислав Понятовский был похоронен в Петербурге, наш разговор плавно переходит в какие-то другие области, далекие от выяснения справедливости, и заканчивается всё у рождественской звезды стихийным братанием, объятиями и клятвами в вечной любви и нерушимой дружбе.

Так вот, моё предложение — скромное и очень простое, и оно заключается в том, чтобы культивировать в себе это самое «ви́дение под смоковницей»: я знаю, что один из самых одиозных персонажей Октябрьской революции, Феликс Эдмундович Дзержинский, был поляком, что не мешает мне любить ноктюрны и прелюдии Шопена, и когда я буду говорить о русско-польских отношениях, то прежде всего именно это я и буду иметь в виду.