Джим Форест

 

первый доклад

 

Прошу прощения, что я говорю по-английски. Я принадлежу к русскому православному приходу в Амстердаме и слышу русский постоянно. Я даже провёл месяц в Новосибирске, в Академгородке, изучал русский язык, но оказалось, что я слишком стар для этого. Так что я буду на своём родном языке выступать. Конечно, здесь собравшиеся — в основном русские и поляки, но сегодня у вас здесь ещё кто-то, кто не является ни русским, ни поляком — ваш гость с Запада с двумя паспортами. Я одновременно голландец, потому что Голландия — моя родина на протяжении второй половины моей жизни. А ещё я американец. У меня нет сейчас с собой американского паспорта, но я американец, я родился там и всю первую часть жизни провёл в Америке. Я могу сказать, что у меня даже два «религиозных паспорта»: с 1988 года я член прихода в Амстердаме, принадлежащего к Русской православной церкви. Но до этого я был членом Католической церкви. И хотя моя евхаристическая жизнь проходит в Православной церкви, я ощущаю себя на каком-то мистическом мосту, соединяющем две церкви — Православную и Католическую. Я всегда помню слова митрополита Филиппа (на самом деле никто не знает, кто первый сказал эти слова), что наши перегородки до неба не достают. Для меня Великий раскол — это болезненная неисцелённая рана, которая рассекает моё сердце. Когда я неделю назад был в Париже, в соборе Нотр-Дам — это было моей глубочайшей болью, что я не мог причащаться вместе со всеми участниками литургии. Вы можете себе представить, что одной из трудностей моей жизни всегда было, как соотнести мои национальные принадлежности с моими религиозными принадлежностями. Очень часто религиозные и национальные идентичности как-то пересекаются, они как-то взаимосвязаны. Меня всегда поражало в проповеди владыки Антония Сурожского, что для него слово «православный» всегда было синонимом «христианского». Религиозная и национальная идентичности внутри многих из нас переплетаются. Если вы говорите, что вы русский или грек, многие люди, встретившие вас, будут немедленно предполагать, что вы православный. А если вы поляк, то предположение немедленно будет, что вы католик. Конечно, это может быть правдой во многих случаях, но вот это «побратимство» религиозно-национальной идентичности — оно оказывается чем-то основополагающим для миллионов людей. И очень часто — это не только то, как нас воспринимают люди, но и как мы сами себя воспринимаем, это пересечение идентичностей. И для очень многих людей в очень многих случаях, как мы можем увидеть, религиозная идентичность из этих двух — наименее важная. Это взаимоотношение идентичностей часто касается и неверующих людей. Один грек мне однажды сказал: «Да, я атеист. Но я греческий православный атеист». И частым результатом такого смешения конфессиональной и национальной идентичностей становится то, что мы преобразуем нашу веру так, чтобы она стала основополагающей для нашей национальной идентичности, не подвергало её вызову. В этом случае мы превращаем Крест в древко знамени. Американцы стараются американизировать Иисуса, по моему опыту, русские всегда стараются русифицировать Его. И я уверен, что и поляки точно также Его превращают в соседа-поляка. Я помню шутку одного русского священника в конце советского периода: «Я русский православный христианин, и именно в этом порядке». Первое и самое важное — я русский. Кроме всего прочего — Христос Сам был русским и молится по-церковнославянски. Затем — поскольку я русский, то я православный. Потому что кем ещё может быть русский? И, наконец — настолько, насколько это не противоречит первым двум — я христианин. И если прежде всего я определяю свою личность по национальной идентичности, то так легко оставаться христианином, если только мы не пересмотрим Новый Завет! Некоторые неприятные отрывки приходится удалять. Например, есть проблемы с апостолом Павлом, который настаивает, что во Христе нет ни Запада, ни Востока. Понятно, что Павел хотел хорошего, но стоит, пожалуй, взять ножницы и этот отрывок отрезать. Иначе он подразумевает, что нет ни русского, ни поляка во Христе, и есть проблема с молитвой «Отче наш». Это единственная молитва, которой Иисус научил Своих последователей. Потому что нам надо тогда пересмотреть или удалить предложение о том, что прости нам наши грехи, как мы прощаем тех, кто против нас. Потому что возникает огромная проблема со словами «мы» и «наши». Потому что если мы слишком вдумываемся в эти слова, то получается, что молитва призывает нас прощать наших национальных врагов. И понятно, что Христос не мог так считать, и поэтому мы хватаем ножницы и вырезаем эту фразу как недостойную. Конечно же, Христос не мог нас призывать к тому, чтобы прощать наших злейших врагов. Я думаю, что для многих из поляков и русских было бы скандалом увидеть, как мы здесь сидим за одним столом и вместе рассуждаем. А вслед за молитвой «Отче наш» мы должны удалить всю Нагорную проповедь. А вслед за этим нужно отрезать притчу о добром самарянине[1], потому что на самом деле это притча о милосердном враге. И когда мы закончим подобные вырезания, мы обнаружим, что книжка стала намного тоньше, но она перестанет беспокоить нашу национальную идентичность.

Каждый человек, который хоть однажды посетил места, где были совершены огромные грехи людьми одной нации против других, такие, как Катынь, Освенцим, Бабий Яр, Хиросима, — каждый знает, насколько трудно не только простить, но и захотеть простить тех, кто ответственен за подобные грехи. Места радикального зла, места, где смерть продуцировалась в массовом масштабе. А мир на самом деле покрыт такими чёрными пятнами. Так много Голгоф! Как трудно не ненавидеть убийц и тех, кто приказывал убивать, и тех, кто был пассивен и молчалив в то время, когда совершались убийства, и тех, кто принадлежал к тому же народу, что и убийцы, и тех, у кого такие убийцы были родителями или дедушками или прадедушками. Мы даже пытаемся сделать Бога тем, кто поддерживает наш отказ прощать, нашу пойманность, захваченность враждой. И я спрашиваю: «Что мы можем сделать?» Мы можем сделать то, что мы делаем на протяжении многих поколений: мы можем обернуть Иисуса в наш национальный флаг. И тогда будет абсолютно честно взять ножницы и вырезать из Нового Завета все те отрывки, которые огорчают наш национализм. Или мы можем, наоборот, снять это с Него, как с воплощенного Бога. Потому что у Него только одна национальность: будучи Богом во плоти, Он просто человеческое существо, Новый Адам. И какое удивительное человеческое существо: Он никого не убил, Он не поднял никакого знамени, не сказал ни одного патриотического слова. Если есть такое слово, то, пожалуйста, покажите. Не благословил ни одну войну и не поддержал ни одну казнь. Но Он всегда был готов простить, исцелить, воскресить, и Он готов продолжать это во веки и веки! Аминь.

Большой вопрос: возможно ли быть в первую очередь христианином и только во вторую очередь — человеком определённой национальности? Нет, я не предлагаю, чтобы вы стали людьми без национальности. Как я не предлагаю, чтобы мы все стали членами одной-единственной церкви. Но я спрашиваю: «Возможно ли в первую очередь быть в позиции христианина?» Нам нужно взглянуть на общины святых и увидеть бесчисленные доказательства того, что ответ – «ДА». Мы все можем вспомнить такие моменты, когда самые обычные люди на наших глазах становились святыми, потому что они видели в человеке человека больше, чем врага.

Я закончу короткой историей на эту тему. Это в воспоминаниях Евгения Евтушенко о его детстве. В 1944 году он и его мама были в толпе людей, которые видели процессию из 12 000 немецких военнопленных, которые проходили через Красную площадь. Я читал эту историю много лет назад, но не могу забыть её. Евтушенко писал: «Тротуары были заполнены зрителями и окружены солдатами и милицией. Толпа состояла в основном из женщин. Русских женщин с руками, огрубевшими от тяжёлой работы, губами, которые никогда не знали помады, с худыми плечами, которые перенесли половину тяжестей войны. У каждой из них был отец или муж, брат или сын, убитый немцами. Они с ненавистью глядели в том направлении, откуда должна была появиться колонна. И наконец мы увидели её: впереди шли генералы с массивными подбородками, с жёсткими губами и вся их внешность выражала превосходство над этой плебейской толпой, которая на них смотрела. "Они пахнут духами, негодяи!" — сказал кто-то в толпе с ненавистью, и у женщин сжались кулаки. Солдаты и милиционеры еле сдерживали толпу. Но в этот момент что-то случилось: они увидели немецких солдат — худых, небритых, в грязной одежде, с кровавыми пятнами на бинтах, хромающих или идущих на костылях, или опирающихся на плечи своих товарищей. Солдаты шли с опущенными головами. На улице возникла мёртвая тишина, единственным звуком стало шарканье обуви и стук костылей. И тогда я увидел пожилую женщину в рваных башмаках, которая прорвалась вперёд и дотронулась до плеча милиционера, говоря: "Пустите меня". Что-то было, наверное, в том, как она это сказала, что он её пропустил. Она подошла к колонне, вынула из своего пальто что-то, завёрнутое в цветной платок, развернула его. Это был кусок чёрного хлеба. Она стала пихать его в карман солдату, такому измученному, что он валился с ног. И тогда со всех сторон женщины побежали к солдатам, впихивая в их руки хлеб, сигареты, что у них было. Солдаты перестали быть врагами, они стали людьми».

Я бы сказал, что это был по-настоящему евхаристический момент: голодные женщины, дающие хлеб голодным врагам. Может быть, кто-то из них как раз и был убийцей их мужа или отца. Можно сказать, что это воспроизведение чуда Эммауса. Потому что опять Христос узнавался в преломлении хлеба.

В африканской культуре один из самых важных людей — это рассказчик. Не тот, кто производит еду, а рассказчик. Подлинные истории моментов милости и святости — они могут быть дающими жизнь и восстанавливающими наше зрение. Захваченность национальной идентичностью стремится ослепить нас, так, чтобы мы автоматически видели в других не носителей Божественного образа, братьев и сестёр во Христе, но существ, определяющихся их флагами. Я нахожусь с краю от вашего диалога, но я, безусловно, буду молиться о всех вас, об этом диалоге, потому что он имеет огромное значение не только для вас, но и для всех остальных людей. Спасибо.

 

[1] Лк 10:25–37.